О том и речь - за 250р. столько кайфа!

На дойч-амазоне - 213 руб. Скоро должен прийти.

А, нет, пардон, его я не заказывал. Но... взял на заметку.

Дело не в дорос или не дорос.

Признаться, в "The Protecting Veil" ну ничего интересного для себя не услышал.

Ефим Барбан: Творчество Джона Тавенера стоит особняком в панораме современной британской музыки. Практически все оно посвящено религиозной проблематике и тесно связано с традицией русского духовного песнопения. Дело в том, что Сэр Джон – единственный в Британии (а возможно, и в Европе) композитор, принявший православие. Его крестил в 77-м году покойный митрополит Антоний Блум. И с тех пор он обрел художественную опору в старинном  знаменном распеве – разновидности древнерусского церковного пения.  62-летний композитор, возведенный королевой Великобритании в рыцарское достоинство,  в своих сочинениях стремится возродить музыкальную культуру тех времён, когда музыка была частью литургического действа и выражением мистического единения с богом. По сути дела произведения Тавенера  - это своего рода музыкальный анклав русской духовности в британской современной культуре. Поэтому естественно, что, встретившись с Джоном Тавенером, я первым делом спросил его, что побудило его принять православие.

Джон Тавенер: С детства я ощущал метафизический, духовный смысл реальности. Но так и не присоединился ни к одной из западных разновидностей христианства. Однажды я зашел в одну из русских православных церквей в Лондоне и почувствовал себя там дома. Все было необычайно просто: я оказался дома, и я остался в нем. Я был рожден британцем, в моих жилах течет шотландская кровь. В религиозном отношении я был пресвитерианцем – а эта религия далека от православия. Самое удивительное для меня в этом моем поступке было то, что в нем не было ничего рационального, обдуманного. Существуют люди, возможно, избранные богом (я не хочу себя к ним причислять), но в мире нет ничего случайного. Возможно, что тот факт, что я принял православие, необычайно важен, как и то, что моя музыка вдохновлена православием. С его помощью я могут трогать сердца англичан способом, о котором они не помышляли и с которым никогда не соприкасались.  

Ефим Барбан: Испытывали ли вы как композитор влияние русской культуры?

Джон Тавенер: Конечно, причем многих ее сторон. Прежде всего – это религиозное влияние. Затем я испытал огромное влияние древнерусского духовного пения – знаменного распева. Его создатели не имели представления о западной полифонии. Но когда Иван Грозный оказался во время войны в пределах Польши, он услышал западную полифоническую музыку и, вернувшись домой, описал ее звучание. И тогда русские монахи, писавшие в те времена музыку, не имея представления о правилах западного контрапункта, создали свою собственную самобытную версию этой музыки. Им удалось создать удивительно проникновенную духовную музыку. Если говорить о немузыкальных влияниях, то огромное значение для меня имело творчество великой русской поэтессы Анны Ахматовой. Я написал музыку на ее «Реквием». Впервые он был исполнен на Эдинбургском фестивале, а затем на Променадных концертах в Лондоне. Я использовал русский текст «Реквиема».

Ефим Барбан: На мой взгляд, Стравинский также оставил свой след в вашей музыке...

Джон Тавенер: Да, верно. Впервые я услышал его еще мальчиком на одной из премьер музыки Стравинского в Венеции. Тогда я еще не понимал, почему она так близка мне. Его музыка корнями уходит в русскую почву – достаточно послушать «Свадебку» или «Симфонию псалмов» или его позднюю работу - «Canticum sacrum». Даже в «Персефоне» это заметно. А уж о его ранних его работах – «Весна священная» или «Петрушка» - и говорить не приходится. Все эти его сочинения корнями уходят в русский фольклор. Не думаю, что Стравинский был хорошо знаком с русским духовным пением. Но, тем не менее его традиция присутствует в его музыке. И хотя у Стравинского репутация радикального композитора, лично я всегда думаю о нем как об одном из самых значительных традиционалистов 20 столетия. Другой композитор, с которым меня связывает и духовная, и личная общность и которого я очень люблю, это - Аарво Пярт из Эстонии. Мне очень близка простота его музыки и его потребность постоянно возвращаться к старой традиции, утраченной сейчас на Западе.

Ефим Барбан: Однако Пярт считает себя не столько создателем музыки, сколько ретранслятором высших сфер…

Джон Тавенер: Я чувствую практически то же самое. Я назвал бы себя сосудом, сквозь который проходит музыка. Правда, я не стал бы употреблять слова «сферы». Я бы сравнил свой метод сочинения с методом иконописца, пишущего икону. Когда я пишу музыку, передо мной всегда стоит икона Спасителя. С появлением музыки  я чувствую, как что-то проходит сквозь меня. Трудно сказать, что это такое и откуда это исходит.

Ефим Барбан: Согласились бы вы, если бы я назвал вас музыкальным мистиком?

[b]Джон Тавенер: Ничего не имею против. Меня очень привлекают поэты-мистики. Я бы причислил к этой категории и Ахматову, и ирландского поэта Йетса, и одного из великих отцов церкви Симеона Нового Богослова. Мне очень близки мистические идеи, мистический образ мышления, мистическое мирочувствование. Мне трудно определенно ответить на ваш вопрос, но несомненно, что мистические идеи  очень мне близки.

Ефим Барбан: Здесь, на мой взгляд, вы приблизились к мысли одного из героев Достоевского о том, что красота мир спасет. Нет ли здесь противоречия между религией и эстетикой?

Джон Тавенер: Кажется, это митрополит московский Филарет заметил, что мир не столько создан Богом, сколько явился плодом его любви.  Все, созданное Богом, прекрасно. Когда он создал мир, то, как об этом говорится в «Книге Бытия», «увидел Бог, что это хорошо». Но греческое слово «колён», которое здесь переводится, означает «прекрасный». Я думаю, что Достоевский, сказав о спасении мира красотой, также предполагал, что и Бог увидел, что это прекрасно. Мы же в качестве микрокосма или образа Бога обязаны продолжать дело небесного архитектора.